Мои дорогие читатели!


Предлагаемая подборка стихов – долгожданная попытка знакомства. Книга – предложение руки и сердца – надеюсь, ещё впереди. Её составлением я озабочен уже лет тридцать. За это время не столько подрос объём, сколько расширилось пространство смыслов. Но и многое из раннего – не прожитое, но пережитое – оказалось настолько пророческим, что продолжает сбываться до сих пор. Сколько жизней за всем этим стоит, я не знаю. Но за точность отвечаю от и до. Именно точность наряду с кристаллической формой – мой критерий приятия текста и мандат на публичное представление… Оговорка на всякий случай:


***
Однозначность и точность – вы даже не сестр
Я люблю это Слово, в котором слова
Во все стороны каждое – пристально-остры
И при этом заметны едва.

1992?

Биографические подробности на тему «откуда что взялось?». Родившийся в 45-м, взрослевший в Оттепель, я, как и большинство моих сверстников, литературу в школе проходил строевым шагом. Разоблачения сталинизма – фундамент перемен. Ответов на лагерный социализм литература не давала, а стихи – зачем-то зарифмованная речь – и вовсе для девчонок. А мы – «не кочегары и не плотники» - спешим в научные работники. Созидательный дух и Е=mc2 от идеологии не зависят… Выросший в книжном доме, о существовании поэзии я узнал в 11-м классе, когда впервые услышал Булата Окуджаву. Оказалось, что стихи способны к иносказанию, а 4-5 строф могут раскрыть больше, чем роман.

…Сквозь всю жизнь новое открывалось с вершин и давало измерение всему, что следом.

Ранний Маяковский… В 20 лет я читал «Облако в штанах» наизусть с любого места. Гений выразительности, но «нигде, кроме, как в первом томе».

Дальше явился Пастернак и …задержался лет на сорок. Моя природная тяга к таинственному нашла идеальную почву. Ни на йоту не покрасневшая интеллигентская среда, манившая с детства, рисовались Борисом Леонидовичем дивно музыкальными импрессами, в которых рассыпные бытовизмы просто грели душу. В тамбовском детстве что-то подобное я ещё застал живьём… Никого наизусть не читал столько, сколько Пастернака, длинный «Марбург» (ред. 46-го года!) через полвека помню.

Но главным – формирующим откровением стали Тютчев и Баратынский. Первый – ощущением духовного инобытия вместе с перманентной личной драмой, второй – уникальной насыщенностью мысли в сочетании с предельным совершенством форм. (И то, и другое отдельно отмечал Пушкин). Я тогда натурально охотился за любым их изданием, где можно было выловить что-то новое (переписку, например), а биографии того и другого стали для меня личным переживанием. Собственный подобный опыт в тридцать лет заставил Г.К. впервые заговорить на те же темы уже от первого лица.

К тому времени я сочувственно прошёл Есенина (его стихи последнего года жизни – сплошной стон! Куда смотрели друзья?), окунулся без энтузиазма в «Серебряный век», но… вынес оттуда Марину Цветаеву. Соглашусь с Бродским: в ХХ веке на русском сильнее никого нет. Предел чувства на пределе слова. Но… кто внял гениальному предупреждению двадцатипятилетнего Лермонтова: «Не верь себе»? Трагедия – лакомство лиры, Цветаевой помогала сама судьба, но в её опыте равно раскалённое слово на всём подряд меня впервые насторожило.

Баланс краски и смысла – проблема всякой мощной кисти. Достоинство ахматовской сдержанности – образной и звуковой – я оценил позже, когда (после тридцати!) мне открылся обожаемый обеими Пушкин… В части его оригинальной лирики он до сих пор остается для меня самым загадочным и – подозреваю, не только для меня – самым непонятым из русских поэтов. Может быть, простота, неуловимость формы ХХ веку уже невподъём? Кстати, что «…сложное понятней им» заметил ещё Пастернак.

…У Бога не вовремя не бывает. Когда в начале 80-х к искателю нездешнего пришли буддизм и даосизм, Г.К. захватила японская поэзия. Насколько? Сборники Басё и Такубоку до сих пор живут над моей подушкой на расстоянии вытянутой руки. Открытый космосу микромализм хокку и танки в переводах Веры Марковой настолько прижился на русском, что позволяет перейти от созерцаний к смыслам. А книга её собственных стихов «Луна восходит дважды» - первая на восьмом десятке (92-й год) – подарила мне еще одного поэта…

Первая книга к последнему юбилею – плакать или радоваться? Ещё Баратынский сказал: «…читателя найду в потомстве я», что стало ориентиром для Г.К. с поэтического детства. Современники – трескучие «шестидесятники» (о «партийных» не говорю) – привили устойчивое отвращение к «простыням» - что у Евтушенко, что у Бродского – и, вообще, к профессиональной поэзии. «Профессиональный поэт» - не то же ли, что «профессиональный влюблённый»? (Если кто придумает сравнение гаже, прошу поделиться).

…Свобода от творчества – место Богу и начало всякой реальной новизны. Долгий опыт в Церкви подарил «вертикальные переживания», достойные любого пера… Не знаю, насколько это читабельно со стороны. Зато знаю, что здесь обретаются ответы на последние вопросы и радость встречи живых и живших. Для меня самого это единственная бесспорная ценность в поэзии Г.К.

И последнее. Хотите верьте, хотите – нет: данная подборка сама себя составила. Набранные в разное время стихи поступали вперемешку с набираемыми впервые (сам я пишу только ручкой) и выстраивались в порядке живой очереди независимо от тем, стилей и возраста. В результате весь строй от начала до конца обрёл ненавязчивую логику. Возможные дополнения наверняка что-то улучшат, если им не мешать. Подождём?

Ваш Г.К.
апрель 2019, Пасха